Акт расследования по делу об аресте и убийстве заложников в Пятигорске в октябре 1918 года

Громкие призывы руководителей Октябрьской революции 1917 года к беспощадной борьбе с отдельными лицами и целыми классами, не желающими стать на так называемую советскую платформу, провозглашенные в первые же дни Октябрьского переворота, стали приводиться в исполнение на Кавказских Минеральных группах не сразу, и лишь по прошествии почти целого года после их провозглашения известные советские власти начали прибегать к таким крайним мерам, как взятие заложников. Первым шагом в этом отношении, вызванным общим распоряжением центральной советской власти, был приказ No 73 Чрезвычайной комиссии Северного Кавказа13 по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией, пропечатанный в No 138 от 25 сентября (8 октября) 1918 года “Известий ЦИК Северо-Кавказской советской социалистической республики, окружного исполкома Советов и Пятигорского совдепа”. В этом приказе значится, что во исполнении приказа народного комиссара внутренних дел тов. Петровского подвергнуты заключению в качестве заложников следующие представители буржуазии и офицерства: 1) Рузский15 (бывший генерал), 2) Багратион-Мухранский (бывший князь), 3) Шаховской Л. (бывший князь), 4) Шаховской Владимир (бывший князь) и другие, всего 32 человека. Все эти лица, как это изложено в заключительной фразе приказа, подлежали расстрелу в первую очередь “при попытке контрреволюционного восстания или покушения на жизнь вождей пролетариата”. Аресты лиц, содержавшихся затем в качестве заложников, как то установлено произведенным следствием, последовали в разное время, после набегов отряда полковника Шкуро16 на Кисловодск и Ессентуки. Так, в Ессентуках 29 августа 1918 года был арестован бывший министр путей сообщения С. В. Рухлов; также 3 сентября был арестован генерал-майор Мельгунов, 70-летний старец, и приблизительно в те же дни генерал Колзаков, подполковник и штабс-капитан Четыркины, есаул Федышкин и поручик Малиновский. Затем 11 сентября в Ессентуках же были арестованы: генерал Рузский, генерал Радко-Дмитриев17 с сыном поручиком, князь С. П. Урусов, член Государственного совета князь Н. П. Урусов, князья Л. В. и В. А. Шаховские, генерал князь Багратион-Мухранский, П. С. Толстой-Милославский и А. К. и П. К.Шведовы. В Пятигорске были арестованы сенатор барон Медем, подъесаул Колосков, полковник Карганов, подполковник Карташев, генерал Назиненко, генерал Чижевский, капитан Русанов, генерал Евстафьев, полковник Чичинадзе, полковник барон де-Форжет, полковник Саратовкин и полковник Беляев, а в Кисловодске — князь Ф. М. Урусов, бывший министр юстиции Н. А. Добровольский, генерал Шевцов, генерал-лейтенант Цирадов, генерал-лейтенант Тохателов, генерал Перфильев, генерал Бойчевский, генерал Смирнов, полковники Трубецкой, Власов, генерал Корнеев, капитан Софронов, генерал Железовский, генерал Кашерининов, генерал Пархомов, генерал Игнатьев, генерал-лейтенант Ушаков, генерал князь Туманов, генерал Тришатный, полковник Николаев, полковник Рудницкий и др. В Железноводске были арестованы контр-адмирал гр[аф] А. Б. Капнист18, бывший начальник Морского генерального штаба, и подполковник Г. А. Махатадзе. Наибольшее количество заложников было арестовано в Кисловодске, где 2 октября 1918 года была произведена регистрация гг. офицеров. Руководствуясь данными этой регистрации, большевики на следующий день стали производить самые тщательные обыски, преимущественно у генералов и полковников и, независимо от результатов обысков, арестовывали заранее намеченных лиц. Во многих случаях при этих обысках красноармейцы забирали вещи, оставшиеся на руках их владельцев, несмотря на многочисленные предыдущие обыски, как-то: одежду, белье, ордена, а в особенности серебро и золото. Последнее, согласно объяснению председателя Чрезвычайной следственной комиссии города Кисловодска вдове генерала от инфантерии В. Д. Шевцовой, предназначалось, будто бы, для уплаты контрибуции немцам. Всех арестованных препровождали в гостиницу “Нарзан 1-й”, где их помещали в одной небольшой комнате. Помимо лишения самых примитивных удобств и тесноты, арестованные в течение всей ночи с 3 на 4 октября 1918 года совершенно не могли заснуть, т[ак] к[ак] ежеминутно в их комнату врывались красноармейцы, украшенные похищенными при обысках орденами и лентами, и, глумясь над заключенными, командовали им “смирно”. Утром 4 октября имело место избиение одного из заложников. В тот же день, около 2-х часов пополудни, всех заложников повели из гостиницы “Нарзан 1-й” на товарную станцию Кисловодск для отправления в город Пятигорск. Провожавшим было разрешено проститься с ними. По приезде в г. Пятигорск заложники были отведены для дальнейшего содержания под стражей в номера Новоевропейской гостиницы на Нижегородской улице; обстановка, в которой находились заложники, была удручающей. Двери в этой гостинице, называемой большевиками “концентрационным лагерем”, плотно не затворялись, во многих окнах стекла не были вставлены, дули постоянные сквозняки, и, хотя на дворе стоял октябрь, печи не топились. В постелях гнездилось такое количество клопов, что многим заложникам приходилось по этой причине спать на полу. При таких условиях случаи заболевании со смертельным исходом были довольно часты. Тяжесть положения заболевших усугублялась тем, что тюремного врача не было, и заложники сами должны были заботиться о приглашении частного доктора, что было крайне затруднительно. Не менее затруднительно было получение необходимых лекарств. Кормили заключенных плохо: раз в день давали борщ и фунт хлеба, но при этом им не возбранялось получать пищу от близких людей. Заложников за время содержания их в “концентрационном лагере” не допрашивали и заставляли самих исполнять всевозможную черную работу: пилить дрова, мести полы и т. п. Престарелые и заслуженные генералы подчас были вынуждены носить дрова на квартиру молодого коменданта номеров Павла Васильевича Мелешко. Генерал Рузский, наряду с другими заложниками, должен был подметать свою комнату, для чего он пользовался веником, принесенным полковнику Чичинадзе его женою. Однажды генерал Рузский мыл тарелки. Заставший его за этим занятием секретарь Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией Стельмахович спросил его, как он себя чувствует. Не поднимая глаз, генерал Рузский ответил: “Ничего”. “Как ваше здоровье?” — продолжал расспрашивать Стельмахович. Генерал Рузский, опять не глядя на Стельмаховича, сказал: “Какое может быть здоровье при моих преклонных летах?” Затем Стельмахович спросил: “А вы знаете, кто я?” — и получив односложный ответ “нет”, несколько раз повторил, что он — Стельмахович, но и это не заставило генерала Рузского изменить своего преисполненного достоинством отношения к навязчивому собеседнику. Особенно тяжки были для заложников мучения нравственного свойства, которые им приходилось терпеть за время их пребывания в номерах Новоевропейской гостиницы. Нередко в караул попадали озлобленные красноармейцы, и тогда обращение с заключенными становилось невыносимым. Грубые большевики всячески глумились над беззащитными людьми и порой обращались с ними, как с собаками, и гнали их из коридора в номера со словами: “Пошли вон в свои конуры, барбосы”. Взгляд матросов-большевиков, приходивших в “концентрационный лагерь”, на заложников в достаточной мере характеризуется словами одного из матросов, сказанными в их присутствии: “Здесь (т[о] е[сть] в Новоевропейских номерах) сидят не люди, а медведи и волки, которых нужно повести на [гору] Машук и поступить с ними так же, как с Николаем II19, рассеяв их прах”. Не могли также не действовать на душу заложников самым угнетающим образом посещения “концентрационного лагеря” палачом, который подробно рассказывал, как он мучит и убивает свои жертвы. Единственным утешением для заложников были свидания, которые официально должны были продолжаться 15 минут и разрешались лишь два раза в неделю: по средам и воскресеньям; за известное же денежное вознаграждение караульных свидания могли быть ежедневными и более продолжительными. К несчастью для заключенных в Новоевропейских номерах, и это их единственное утешение длилось недолго. В начале октября 1918 года в коридоре гостиницы испортились провода электрического освещения. Один из рабочих, присланных для исправления этого повреждения, вошел в номер, где содержался граф Бобринский, и шепнул ему, что он казак и что подготовляется попытка освободить арестованных. Граф Бобринский поверил этому человеку, осматривал с ним гостиницу и обсуждал план побега. Каким-то образом действия графа Бобринского стали известны надсмотрщикам и в результате он был переведен в “яму”, подвал Чрезвычайной комиссии. Во всех номерах гостиницы был произведен тщательный обыск, сопровождавшийся отобранием у заложников карандашей и бумаги. Строгости усилились, и свидания с посетителями стали возможны лишь в одном из отведенных для этой цели номеров, и продолжительность свиданий была ограничена пятнадцатью минутами. В таких условиях содержались заложники в названной гостинице. В середине октября их было там около 160 человек, в том числе и все 59 лиц, показанные в приказе No 6 расстрелянными. Некоторые из заложников, казаки, взятые в станицах Марьинской и Лабинской, были впоследствии освобождены по ходатайству станичников. Там же содержался и бывший член Государственного совета Н. С. Крашенниников, расстрелянный ранее других заложников. Другим местом заключения для заложников в городе Пятигорске служил подвал Чрезвычайной комиссии, помещавшейся в доме No 31 по Ермоловскому проспекту. Этот подвал, прозванный “ямой”, находится в угловой части дома Карапетянца, образуемой Кисловодским проспектом и Ессентукской улицей. Вход в подвал со двора дома и уровень пола подвального помещения находятся на трехаршинной глубине по отношению к уровню мостовой. Высота потолка — четыре с половиной аршина. Небольшие для сравнительно значительной площади подвальных помещений окна устроены, по большей части, на трехаршинной высоте от пола и заделаны решетками. Почти во всех окнах стекла выбиты. Стены сыры. Кроватей в этой мрачной “яме” не было. Лишь нескольким людям удавалось получить места на немногих досках, настланных вдоль стен некоторых помещений; остальные, если они не имели собственных подстилок, были вынуждены лежать прямо на голом, до невероятности загрязненном цементированном полу. Временами подвал бывал переполнен до крайности. Так, например, в угловой комнате, площадью от 110–115 кв. аршин, набивалось до 70 человек. Само собою разумеется, что при таких условиях уголовные преступники содержались вместе с заложниками. Света в подвале было настолько мало, что днем с улицы ничего не было видно, вечером же, когда арестованные зажигали керосиновые лампочки, можно было видеть, что некоторые спали на досках у стен, что кое-кто лежал на принесенном из дому матраце; иные же, сидя на полу с вытянутыми вперед ногами и прислоняясь к стене, писали что-то, положив бумагу на свои колени. Заложники сидели скучные, а уголовные из красноармейцев и матросов часто собирались кучкой посреди угловой комнаты и пели революционные песни. Вершителем судеб лиц, попадающих в “яму”, был комендант дома Чрезвычайной комиссии “товарищ” Скрябин, бывший каторжник. Он не расставался с плеткой, бил ею, гонял арестованных из одной комнаты в другую, ругался, кричал и часто повторял, что все офицеры должны быть расстреляны. По мнению Скрябина, заложников слишком хорошо содержали в Новоевропейской гостинице. Если бы это зависело от него, то он сажал бы арестованных попеременно в кипяток и холодную воду. Скрябин сознавался в том, что он воодушевляется, расстреливая людей, и что весь смысл его жизни заключается только в этом. При наличии такого признания, является вполне понятным, что Скрябин не упустил удобного случая, представившегося ему во время бывшей в Пятигорске вследствие занятия отрядом полковника Шкуро Ессентуков паники, и собственноручно убил четырех арестованных, выведенных на двор “Чрезвычайки” для отправления их на вокзал. Одним из любимых видов глумления над генералами и полковниками, попадавшими в “яму”, были принудительные работы по очистке двора и отхожих мест без помощи каких бы то ни было вспомогательных средств, лопат, метел или тряпок. Подвал дома Карапетянца являлся, собственно говоря, этапным пунктом почти для всех арестованных. Из этого подвала арестованных, после непродолжительного содержания в нем, обыкновенно препровождали или в тюрьму, или в “концентрационный лагерь”. Лишь некоторых арестованных задерживали в “яме” в течение более длительных сроков. В этот же подвал приводили людей, обреченных на смерть, и сажали их в особую комнату. Третьим местом заключения арестованных в Пятигорске, по данным произведенного расследования, была тюрьма. По общему правилу свидания с заключенными там не допускались, и если вдова полковника М. И. Махатадзе и получила разрешение на посещение своего мужа, содержавшегося в тюрьме, то это может быть объяснено лишь рассеянностью Стельмаховича, подписавшего поднесенный ему пропуск, не прочтя текста бумаги. Сначала в означенной тюрьме придерживались принципа отделения политических арестованных от уголовных, но затем это перестали соблюдать. Питание арестантов было неудовлетворительно. Утром и вечером им давали кипяток, днем похлебку и 2 фунта хлеба на весь день. В тюрьму часто являлись агенты-провокаторы Чрезвычайной комиссии и под видом контрреволюционеров предлагали заключенным свои услуги для передачи разных сведений. Когда их выгоняли, они грозили расстрелами. В числе многочисленных арестованных в тюрьме содержались полковник Шульман, Николай Волков, поручик Костич, подпоручик Клочков, подполковник Попов, поручик Гутарев-Иванов, поручик Шафоростов, Семен Куликович, член Государственного совета Н. С. Крашенниников, граф Гавриил Бобринский, подпоручик Кузьмин, о[тец] Иоанн Рябухин и студент Михаил Андреев. Жизнь не замедлила доставить местной советской власти случай для приведения в исполнение угрозы, заключавшейся в вышеприведенном приказе No 73 “Чрезвычайной комиссии Северного Кавказа по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией”, именуемой в просторечии “Чрезвычайкой”, и когда умер “товарищ” Ильин20, командовавший Северо-Западным фронтом, от полученного им во время боя ранения в голову, то большевики, сочтя это обстоятельство за покушение на жизнь одного из вождей пролетариата, казнили на третий день после похорон Ильина, 6 октября 1918 года, нескольких из арестованных ими лиц, а именно: гвардии полковника Случевского, полковника Шульмана, штабс-капитана Костича, фельдшера Волкова, поручика Шафоростова и бывшего председателя “Союза увечных воинов” Беляева (старика, слепого на оба глаза). В это время уже назревала так называемая “Сорокинская авантюра”, повлекшая за собою столь трагические последствия для многих заложников. Главком Сорокин21, энергичный и крайне властолюбивый человек с ярко проявляемыми юдофобскими взглядами, опасаясь, с одной стороны, мести советской власти, грозившей ему за неудачи на Кубани и за жестокие расправы с провинившимися подчиненными, а с другой — желая заменить былую свою популярность неограниченной властью военного диктатора для ограждения себя от надвигавшейся опасности, попытался совершить переворот. С этой целью 13/26 октября 1918 года Сорокин приказал чинам своего штаба арестовать председателя ЦИК Советской кавказской республики Рубина, председателя краевого комитета партии большевиков Крайнего, заведывающего Чрезвычайной комиссией при Революционном совете Рожанского, товарища председателя ЦИК Дунаевского и члена ЦИК Власова, которые, за исключением последнего, были евреи и казались ему опасными. В тот же день стало известно, что эти лица были убиты. По объяснению непосредственных исполнителей этого расстрела, Сафронова, бывшего предводителя большевиков на Доно-Кубанском фронте, Костяного — адъютанта Сорокина, и Рябова — коменданта сорокинского штаба, содержавшихся в тюрьме вместе со свидетелем полковником Шведовым, Сорокин ненавидел евреев, которые возглавляли собою краевой исполнительный комитет. При своих поездках в комитет Сорокин окружал себя большой свитой и объяснял это тем, что не хочет быть среди жидов, а хочет быть среди своих. Такие же настроения были и у сотрудников Сорокина. Например, Рябов, необузданный по природе человек, сопровождал Крайнего и, идя впереди него на вокзале, рассталкивал толпившийся народ со словами: “дорогу жиду…” Помимо этих черт своего характера, Сорокин, по объяснению вышеназванных его сподвижников, решился на кровавую расправу, негодуя на постоянное вмешательство ЦИК в военное дело, что, как находил Сорокин, мешало военным операциям. Противная Сорокину партия приняла решительные меры, и Сорокин, видя, что его план потерпел крушение, вынужден был бежать из Пятигорска. Тем временем, на созванном самим же Сорокиным состоявшемся в станице Невинномысской Чрезвычайном съезде Советов и представителей революционной Красной армии бывший главком Сорокин был объявлен вне закона как изменник революции и, согласно изданному приказу, должен был быть немедленно арестован вместе с его “сворой” (штабом) и доставлен под усиленным конвоем в Невиномысскую “живым или мертвым для всенародного справедливого и открытого суда”. Во исполнении этого приказа Сорокин был арестован в г. Ставрополе, но доставлен он в Невинномысскую не был, т[ак] к[ак] после ареста был убит одним из членов Чрезвычайного съезда. Дальнейшая участь большинства лиц, содержавшихся в качестве заложников в “концентрационном лагере”, была предрешена на упомянутом выше Чрезвычайном съезде в станице Невинномысской. В 4-м пункте резолюции, вынесенной этим съездом, съезд заявляет, что каждый покушавшийся на жизнь члена трудящихся масс без всенародного суда считается изменником дела революции, и сами трудящиеся массы на белый террор буржуазии ответят массовым красным террором. Приведенная резолюция опубликована на первой странице No 157 “Известий ЦИК Севере-Кавказской советской социалистической республики”, от 2 ноября 1918 года (по новому стилю). На той же странице начинается статья, озаглавленная “Красный террор” и заключающая в себе приказ No б Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией следующего содержания: Вследствие покушения на жизнь вождей пролетариата в городе Пятигорске 21 октября 1918 года в силу приказа No 3 от 8 октября сего года, в ответ на дьявольское убийство лучших товарищей, членов ЦИК и других, по постановлению Чрезвычайной комиссии расстреляны нижеследующие заложники и лица, принадлежащие к контрреволюционным организациям:
1. Рузский (генерал) 2. Урусов Сергей (князь) 3. Урусов Николай (князь) 4. Урусов Федор (князь, генерал) 5. Капнист (граф, контр-адмирал) 6. Медем (барон, сенатор) 7. Колосов (подполковник) 8. Карганов (полковник) 9. Рубцов (полковник) 10. Шаховской Леонид (князь) 11. Шаховской Владимир (князь) 12. Рухлов (министр путей сообщения) 13. Добровольский (министр юстиции) 14. Бочаров(полковник) 15. Колзаков (генерал) 16. Карташев (полковник) 17. Шевцов (генерал) 18. Медведев (генерал) 19.
Исакович (полковник) 20. Савельев (полковник) 21. Пирадов (генерал-лейтенант) 22. Похателов (генерал-лейтенант) 23. Перфилов (генерал-лейтенант) 24. Бойчевский (генерал-майор) 25. Васильев(полковник) 26. Смирнов (генерал) 27. Алешкевич (генерал-майор) 28. Трубецкой (полковник) 29. Николаев(полковник) 30. Радницкий (генерал-майор) 31. Власов Михаил (купец 1-й гильдии) 32. Федоров(подпоручик) 33. Федоров (казак) 34. Назименко (генерал) 35. Чижевский (генерал) 36. Русанов (капитан) 37. Мельгунов (генерал) 38.
Бобринский (граф) 39. Евстафенко (генерал) 40. Радко-Дмитриев (генерал) 41. Игнатьев (генерал) 42. Желездовский (генерал) 43. Кашерипников (генерал) 44. Ушаков (генерал-лейтенант) 45. Турин (подполковник) 46. Бобрищев (подъесаул) 47. Туманов (князь, генерал) 48. Чичинадзе (полковник) 49. Форжеш (полковник) 50. Багратион-Мухранский (генерал) 51. Шведов (полковник) 52. Малиновский (поручик) 53. Саратовкин (генерал) 54. Покотилов (генерал) 55. Рашковский (полковник) 56. Дериглазова (дочь полковника) 57.
Бархударов (полковник) 58. Беляев (полковник) 59. Тришатный (генерал-майор) Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией в заседании своем от 31 октября сего года постановила расстрелять нижеследующих лиц: 1. Волкову Феклу Никитишну, за подстрекательство и содействие в грабеже. 2. Случевского Евгения (полковника), начальника штаба контрреволюционной организации в городе Пятигорске. 3. Кашкадамова Павла (юнкера), члена штаба контрреволюционной организации в гор.
Пятигорске и соучастника взрыва патронного завода. 4. Назарьяна, агента контрреволюционного штаба г. Пятигорска. 5. Касперсова (офицера), агента контрреволюционного штаба и сообщника в заговоре взрыва патронного завода в гор. Пятигорске. 6. Беляева Николая, за принадлежность к контрреволюционной организации. 7. Волкова Николая, помощника начальника контрразведки Шкуро, Ессентуки. 8. Волкова Владимира, агента контрреволюционного штаба станицы Ессентукской.
9. Шульмана Рудольфа (полковника), члена контрреволюционного штаба гор. Пятигорска. 10. Костича Бориса (офицера), члена контрреволюционного штаба гор. Пятигорска. 11. Клочкова (офицера) за неявку на регистрацию согласно приказа ЧК 83 и намерение перейти в отряд Шкуро и за имение у себя подложного документа советской власти. 12. Попова (офицера), члена контрреволюционной организации в гор. Пятигорске и соучастника в заговоре взрыва патронного завода. 13. Бойтенко — агента контрреволюционного штаба в гор.
Пятигорске. 14. Шафороста Александра, агента контрреволюционного штаба в Пятигорске. 15. Иванова-Гутарева Павла (поручика), за передачу карт Пятигорского округа в контрреволюционный штаб в гор. Пятигорске. 16. Куликовича Семена (фальшивомонетчика), контрреволюционера. 17. Малина Антона (бывшего жандарма), за провокацию против советской власти. 18. Крашенинникова Петра Николаевича (сенатора) 19. Графа Бобринского, за принадлежность к контрреволюционной организации. 20.
Кузьмина Анатолия, за принадлежность к отряду Шкуро (как агента). 21. Пацука (жандарма), за принадлежность к контрреволюционной организации. 22. Черного, за участие в контрреволюционном заговоре по делу Сорокина. 23. Богданова — то же. 24. Гриненко — то же. 25. Коновалова Ивана (фальшивомонетчика), пойманного на месте преступления при сбыте фальшивых знаков. 26. Коновалова Павла, как фальшивомонетчика. 27. Переверзева Ивана — то же. 28. Хандогина Ивана — то же. 29. Буслаева Василия — то же. 30.
Бордзаева Пуваль — то же. 31. Тамбиева 1-го (князя) — за организацию контрреволюционного отряда, за участие в боях в таковом. 32. Тамбиева 2-го Мураза Бека — то же. 33. Синько — за принадлежность к отряду Тамбиева и за вооруженное восстание. 34. Супруна — то же. 35. Тарана Якова — то же. 36. Кокаева Фому — то же. 37. Погребняка Ивана — то же. 38. Зайченко Сергея — то же. 39. Щербакова Алексея (командира, контрреволюционера) . 40. Карташева Владимира — за расстрел двух невинных женщин. 41.
Орлова Василия — за принадлежность к контрреволюционной организации. 42. Прокофьева Николая — то же. 43. Андреева Михаила — то же. 44. Махарадзе Георгия — то же. 45. Рябухина Ивана (священника) — за молебен в станице Ессентукской о даровании победы кадетам. 46. Кошелева Георгия — за денежное вымогательство. 47. Полонскую Эльзу (литераторшу) — за принадлежность к контрреволюционной организации. Подписали: председатель Атарбеков члены: Стельмахович, Щипулин, М. Осипов Скрепил: секретарь Абовьян Итак, сами большевики признали в своем официальном органе, что убийство многочисленных заложников является ничем иным, как актом красного террора. Это событие, о котором извещает приведенный выше приказ за No 6, произошло при следующих обстоятельствах.
В холодный и ветреный осенний вечер 18 октября 1918 года, под мелким дождем и при густом тумане, препятствовавшем видеть на один квартал вперед, из тюрьмы было выведено 13 арестованных, которых остановили затем на Нижегородской улице возле номеров Новоевропейской гостиницы. Тем временем какой-то матрос, командир карательного отряда, состоявшего из конных матросов и называвшегося “батальоном смерти”, распорядился вызвать в коридор гостиницы всех бывших налицо заложников и по имевшемуся у него списку стал поименно выкликать их. Таким образом было вызвано матросом 52 человека из числа 59-ти, показанных в приказе No 6 расстрелянными. Остальные 7 человек частью не были в тот момент в “концентрационном лагере”, а частью, по невыясненной причине, не были вызваны матросом. Некоторым заложникам хотелось верить, что эта необычная перекличка предвещает перемену к лучшему в их тяжком образе жизни. Настроение у многих повысилось, и людям, склонным к оптимизму, обещание немедленного освобождения после выполнения некоторых формальностей в “Чрезвычайке” не казалось неправдоподобным. Предложение забрать с собою вещи еще больше подбодрило заложников, и многие из них стали надеяться на то, что в худшем случае их тревожат для перевода в более теплое помещение. Но радость заложников была кратковременна. Удары нагаек “товарищей” рядовых “батальона смерти” тотчас же по выходе заложников на улицу быстро вернули их к суровой действительности. Подъезд гостиницы был освещен, а потому, несмотря на густой туман, стоявшие на улице 13 человек, приведенные из тюрьмы, видели, как человек шестьдесят заложников быстро, один за другим, со свертками в руках выходили на улицу. Раздалась команда “шашки наголо”, и вереница людей, обреченных на смерть, тронулась по Нижегородской улице и повернула налево по Романовскому проспекту. Дул порывистый, холодный ветер. Кто мог, кутался в одеяло. Среди заложников были больные. У одного из них, у Малиновского, было воспаление легких и, температура превышала 40°. Его жена накинула на него плед. Какой-то красноармеец сорвал его с несчастного и бросил его г-же Малиновской со словами: “Возьми свой платок. Ты молода, и он тебе пригодится, а ему на Машуке его не надо”. Больными чувствовали себя генералы Рузский и Радко-Дмитриев, а также отец Иоанн Рябухин, который не расставался со Св. Евангелием. Шли медленно и долго. Больные устали. Всех заложников вели в Чрезвычайную комиссию на угол Ермолаевского проспекта и Ессентукской улицы. Там генерал Рузский падал в обморок. По прибытии к дому Карапетянца, где помещалась “Чрезвычайка”, всех заложников заперли в одну из комнат верхнего этажа. Из этой комнаты их поодиночке вызывали в другую, где с них снимали одежду, которую тут же бросали на пол. К моменту вызова во вторую комнату 59-го заложника там лежали груды всевозможного платья. Тут же заложникам скручивали руки за спину и туго перевязывали их тонкой проволокой, после чего только переводили в третью комнату. В таком именно виде, в одном белье, со связанными за спиною руками, повели часть заложников на городское кладбище. К 11 часам вечера жуткое шествие прибыло к месту своего назначения и остановилось у запертых кладбищенских ворот. Красноармейцы стали стучать прикладами ружей в дверь сторожки, где живет смотритель кладбища Валериан Обрезов, и требовали немедленно пустить их на кладбище. На вопрос Обрезова, кто это, последовал ответ “товарищи”, после чего Обрезов вышел из сторожки. Следом за ним вышел и кладбищенский сторож Артем Васильев. Еще утром 18 октября большевики заказали Обрезову большую яму. Ее вырыли на городском кладбище в левом заднем углу (северо-западном). К вечеру привезли несколько гробов из больницы, и т[ак] к[ак] других ям не было, то Обрезов приказал опустить эти гробы в яму, заказанную утром большевиками. Один из конвойных, бывший как бы за старшего, приказал отсчитать из всей партии приведенных людей 15 человек. Обрезов и Васильев пошли вперед, показывая дорогу к упомянутой могиле, а выделенные из 25-ти приведенных заложников 15 человек, окруженные красноармейцами, вооруженными с головы до ног, пошли за ними. Остальные заложники остались у ворот кладбища. Шли всю дорогу медленно, шаг за шагом, прямо по дороге в глубь кладбища. Дорогой генерал Рузский заговорил тихим протяжным голосом. С грустной иронией заметил он, что свободных граждан по неизвестной причине ведут на смертную казнь, что всю жизнь он честно служил, дослужился до генерала, а теперь должен терпеть от своих же русских. Один из конвойных спросил: “Кто говорит? Генерал?” Говоривший ответил: “Да, генерал”. За этим ответом последовал удар прикладом ружья и приказ замолчать. Пошли дальше все тем же тихим шагом. Все молчали. Не доходя до приготовленной ямы, около ограды места Тимашева, все остановились, и красноармейцы приказали заложникам раздеться. Среди общей тишины заложники стали исполнять отданный им приказ. Кто-то из них, обратившись к красноармейцу, сказал: “Товарищ! Если я виноват перед вами, простите меня…” Тот ответил: “Нет, не виноват; только раздевайся скорее”. Потом кто-то крикнул: “Немец!” — и опять все затихло. Началась рубка. Рубили над ямой, шагах в пяти от нее. Первым убили старика небольшого роста. Он, вероятно, был слеповат, и спрашивал, куда ему идти к яме. Палачи приказывали своим жертвам становиться на колени и вытягивать шеи. Вслед за этим наносились удары шашками. Палачи были неумелые и не могли убивать с одного взмаха. Каждого заложника ударяли раз по пять, а то и больше. Некоторые стонали, но большинство умирало молча. Только один казнимый отрывистым голосом выкрикнул: “Товарищи!” — и умолк. Обрезов и Васильев отошли в сторону. До них отчетливо доносился хруст разрубаемых костей. Помимо неопытности палачей, нанесению метких ударов в шею, очевидно, препятствовала темнота. После того как было покончено с первыми четырьмя жертвами, старший команды приказал: “Беритесь теперь за генерала Рузского. Довольно ему сидеть, он уже разделся”. Свидетель Васильев показал, что генерал Рузский перед самой своей смертью ничего не говорил. Это показание находится в противоречии с показаниями свидетелей Вагнера и Тимрота. Свидетель Вагнер утверждает со слов присутствовавшего при казни Кравеца, бывшего председателя Чрезвычайной следственной комиссии гор. Кисловодска, что генерал Рузский перед самой смертью сказал, обращаясь к своим палачам: “Я — генерал Рузский (произнеся свою фамилию, как слово “русский”) и помните, что за мою смерть вам отомстят русские”. Произнеся эту краткую речь, генерал Рузский склонил свою голову и сказал: “Рубите”. Свидетель же Тимрот удостоверил, что он был свидетелем разговора бывшего председателя “Чрезвычайки” Атарбекова, Стельмаховича и политического комиссара 2-й армии с подошедшим к ним неизвестным Тимроту лицом. Разговор имел место в кооперативе “Чашка чаю”. Подошедший спросил Атарбекова, правда ли, что красноармейцы отказались расстрелять Рузского и Радко-Дмитриева. Атарбеков ответил:
“Правда, но Рузского я зарубил сам, после того, как он на мой вопрос, признает ли он теперь великую российскую революцию, ответил: “Я вижу лишь один великий разбой”. “Я ударил, — продолжал Атарбеков, — Рузского вот этим самым кинжалом (при этом Атарбеков показал бывший на нем черкесский кинжал) по руке, а вторым ударом по шее”. На эти слова Атарбекова Стельмахович или политический комиссар заметил, как ему не надоело об этом рассказывать. Генерал Рузский, согласно показанию свидетеля Васильева, скончался после пяти нанесенных ему ударов, не издав при этом ни единственного стона. Казнь неповинных ни в чем людей представляла собою столь жуткое зрелище, что два палача-красноармейца отказались исполнять свои гнусные обязанности. Старший команды отправил их к кладбищенским воротам. Один из этих красноармейцев, казак, рассказывал впоследствии подробности казни. “Ну, и негодяи, — начал он свой рассказ, — натешились. Рубили сначала руки, ноги, а потом уже голову. Да еще перед рубкой начальник отряда нещадно бил их резиновой плеткой”. Умерщвление первых 15-ти заложников длилось больше часу. Покончив с этой партией, красноармейцы позвали Обрезова и Васильева и спросили у них, имеется ли еще вырытая яма. Обрезов и Васильев отправились на поиски, а в это время были зарублены остальные 10 человек. Уходя, красноармейцы сказали Обрезову и Васильеву: “Вы, деды, не ложитесь спать. Мы часа через полтора приведем еще человек тридцать”. Действительно, через некоторое время красноармейцы вновь привели 37 человек. Опять Обрезов и Васильев пошли вперед; за ними шли заложники и конвой. Шли медленно и молча. Когда приблизились к деревянным воротам госпитального кладбища, то шествие остановилось, и опять был отдан приказ отсчитать 15 человек. Их повели по госпитальному кладбищу к холерному. Не доходя до ямы, против калитки на городское кладбище их остановили и приказали раздеваться. Когда все разделись, началась рубка. Обрезов спрятался за памятник, а Васильев за ограду. Ни разговоров, ни стонов слышно не было. До слуха Обрезова доносился лишь хруст костей. Во время этой рубки Обрезова за чем-то позвали. Подходя к месту казни, он услыхал, что один из казнимых, которого как раз рубили в то время, заругался и стал требовать, чтобы его лучше рубили. “Раз рубишь — так руби”, — воскликнул он. Палач, по-видимому, неопытный, остервенился и, приговаривая:
“Мало тебе, так на же!” — стал наносить несчастному удар за ударом. Во всяком случае, этот заложник получил не менее десяти ударов. Палач добил его уже лежачего. Только один матрос рубил умело, и обреченные просили его, чтобы он, а не кто-нибудь иной, нанес им смертельный удар. Когда кончили рубить первых 15 человек, то трое красноармейцев отправились вместе с Обрезовым к воротам. Там отсчитали еще 10 человек, которых красноармейцы отвели к яме и тоже стали рубить. Тут кто-то из палачей крикнул:
“Эй, Кирюшка, подавай людей”. Привели последних заложников, и их тоже зарубили. Всю эту партию красноармейцы свалили в яму. Приказав затем засыпать могилу землей, красноармейцы сейчас же ушли с кладбища. Но едва ли они пошли домой пешком. Эти красноармейцы, утомленные ночной работой на пользу советской власти, не могли не возбудить по отношению к себе внимания и участия со стороны своих товарищей. Поэтому товарищ Гущин, которому “ребята жаловались на то, что им далеко ходить” на кладбище, позаботился выслать за ними грузовой автомобиль. Когда Обрезов возвратился к себе в сторожку, на Нахаловской церкви ударило три часа ночи. Таким образом, большевики, согласно установившейся у них к тому времени практике, закончили свое дело до рассвета. Пятигорскими жителями было замечено, что советская власть по каким-то соображениям стала предпочитать расправляться со своими жертвами под покровом ночи, старательно избегая производить казни, особенно массовые, при дневном свете. Расследованием установлено, что когда палачи-красноармейцы, совершив в ночь на 19 октября 1918 года свое кровавое дело, вернулись в “Чрезвычайку”, то перед сном они сказали одному из представителей советской власти: “Довольно мы вас поубивали, теперь можно и отдохнуть”.
Но советская власть не согласилась с мнением исполнителей ее предначертаний, и на следующую же ночь, т[о] е[сть] на 20 октября, на так называемом холерном кладбище разыгралась такая же трагедия, как и накануне. Среди многочисленной партии погибших в этот раз людей были священник и одна женщина. Обрезов и Васильев и в этом случае присутствовали при казни. На утро могильщики засыпали могилы. Тонкий слой земли покрыл изуродованные тела мучеников и скрыл их на время от людских взоров. Но вид местности, прилегающей к обеим могилам, в утро 20 октября не переставал еще красноречиво свидетельствовать о злодеяниях минувших ночей. Вокруг могил стояли лужи крови. Кое-где лежали осколки человеческих костей. Ближайшие к месту казни кресты и надгробные памятники были обагрены кровью и обрызганы мозгом. Земля на значительном протяжении была настолько пропитана кровью, что, когда один из красноармейцев, вероятно пришедший проконтролировать, как это полагалось у большевиков, работу своих товарищей, ступил на дорогу, прилегающую около одной из могил, то из-под ног его брызнула кровь, и он по щиколотку погряз в кровавой гуще. На окровавленной земле валялись ботинки и галоши, брошенные заложниками. Палачи-красноармейцы получали 10 рублей “с головы” каждого казненного. Возможно, что как раз в то время, когда они протягивали свои руки за этим позорным заработком, из свежей, едва присыпанной землей могилы слышались тихие стоны заживо погребенных людей. Эти стоны донеслись до слуха Обрезова и могильщиков, пришедших ранним утром 20 октября 1918 года насыпать могильный холм. Как бы не сознавая ужаса своего повествования, Обрезов рассказывал об этом свидетельнице А. А. Колесниковой и добавил, что из могильной ямы даже выглядывал, облокотившись на руки, один недобитый заложник, умолял вытащить его из-под груды наваленных на него мертвых тел и просил дать воды. По-видимому, у Обрезова и у сопровождавших его могильщиков страх перед красноармейцами был настолько велик, что в душах их не оставалось более места для других чувств — и они просто забросали могилу землей. Стоны стихли. Сопоставляя подробности рассказа Обрезова сданными, добытыми при раскопке могилы 24 января 1919 года, А. А. Колесникова пришла к убеждению, что раненый, просивший воды, был о[тец] Иоанн Рябухин. Его труп был обнаружен лежащим с поднятыми руками, как будто он желал выкарабкаться из могилы. Обрезов почему-то прикрыл голову священника епитрахилью. Весть об описанном злодеянии большевиков быстро распространилась по Пятигорску. В других городах Минеральных групп о гибели заложников узнали из газет. Впечатление было самое тягостное, и казнь стольких неповинных людей казалась из-за своей чудовищности прямо невероятной. На этой почве, быть может для смягчения ужасного впечатления, самими большевиками, как утверждает свидетельница баронесса де Форжет, стали распускаться слухи о том, что заложники не казнены, а увезены в Святой Крест. И действительно, такие приметные большевики, как Ге и Кравец, которые не могли не знать правды, успокаивали обращавшихся к ним вдов казненных заложников уверениями в том, что они, большевики, не так глупы, чтобы убивать заложников, и утверждали, что заложники спрятаны в надежное место. По вполне понятным причинам психологического свойства эти слухи и успокоительные заверения с жадностью подхватывались близкими и знакомыми погибших заложников и, по мере распространения этих слухов, создавались все новые и новые версии, одна другой утешительнее. Подчас слухи были настолько правдоподобны и так хотелось им верить, что некоторые лица предпринимали трудные путешествия, сопряженные со смертельной опасностью, лишь бы напасть на след близкого человека. Злонамеренные элементы, вроде бывших матросов, учли создавшееся положение в свою пользу и довольно долго шантажировали вдов заложников, вымогая у них более или менее значительные суммы за возможное будто бы еще освобождение их, покойных в действительности, мужей из-под ареста. Дальнейшие события доказали всю праздность этих слухов и положили предел подобным мошенничествам. В конце января 1919 года были предприняты раскопки могил заложников. При этом правильная организация отсутствовала, и вообще раскопки производились при таких условиях, что ожидать значительных результатов было нельзя. Тем не менее присутствовавшими при раскопках родственниками заложников были опознаны трупы барона де Форжета, Кузьмина, отца Иоанна Рябухина и Щербакова. Для веры в правильность приведенных выше слухов уже почти не оставалось места, и в обществе стал укрепляться взгляд на казнь заложников как на месть за смерть Рубина, Рожанского и других членов ЦИК, что, впрочем, и находит себе подтверждение, как то было указано выше, в официальных данных, исходящих непосредственно от советской власти. Окончательным опровержением циркулировавших слухов о спасении заложников явились результаты, добытые при разрытии Особой комиссией могил жертв октябрьского красного террора в Пятигорске. 27 и 28 февраля 1919 года была разрыта Особой комиссией первая могила, находящаяся в северо-западном углу пятигорского городского кладбища, на расстоянии 19 саженей от западной стены кладбища и четырех с третью саженей от его северной стены. По снятии верхнего слоя насыпи в южном и северном краях ее обнаружены были первые останки покойников в виде сильно разложившихся конечностей; в южном крае — на глубине четверти аршина от поверхности земли; а в северном — на глубине пол-аршина. При дальнейшем разрытии могилы начали попадаться отдельно лежавшие разные человеческие кости, а затем, по снятии еще некоторого слоя земли и расчистке показавшихся трупов, оказалось, что во всей могиле лежат разбросанными в самых разнообразных и неестественных положениях многочисленные трупы, сильнейшим образом разложившиеся, причем те из трупов, которые одеты в белье, сохранили еще кроме костей кашеобразную массу, оставшуюся от совершенно разложившихся тканей тела и внутренностей. Ни на одном трупе не остались целыми ткани тела и верхние покровы. Трупы переплетены между собою и свалены в одну груду, разровненную по всей поверхности могилы, причем такое переплетение трупов особенно сильно в юго-западной части могилы, где вообще их оказалось более, нежели в северо-восточной. Так, в юго-западной части могилы один из трупов нижними своими конечностями обнимал череп другого трупа. Конечности некоторых других трупов подогнуты и сведены между собою. По всей могиле обнаружены отдельно лежавшие черепа. При поднимании трупов они рассыпались на отдельные кости и части вследствие сильного разложения, от которого распространялся удушливый трупный запах. На дне могилы стоит 10 заколоченных гробов, установленных в ряд и занимающих всю могилу. Всего из этой первой могилы извлечено 25 трупов. Эти останки были подвергнуты врачами-экспертами индивидуальному осмотру, причем определение повреждений, нанесенных погибшим, представляло значительные затруднения в силу полного гнилостного разложения всех мягких тканей, вследствие чего определение целости и возможных аномалий тканей было доступно лишь путем исследования оставшихся костей, которые еще не подверглись в массе процессу тления. Врачи не могли не отметить полного отсутствия на останках погибших следов огнестрельных ранений. Перейдя к рассмотрению останков тел погибших, врачи-эксперты при осмотре трупа No 1 нашли, что совершенное отделение головы от туловища, положение ее в стороне от корпуса и переломы обеих ключиц и грудины указывают на то, что в данном случае человек был обезглавлен ударом острорежущего орудия в область шеи и, возможно, перед тем получил удары тяжелым тупым орудием в область грудины и обеих ключиц с переломом этих костей. При экспертизе трупа No б, в котором впоследствии было опознано тело генерала Рузского, врачи констатировали пролом правой стороны черепного свода, рубленые повреждения левой половины затылочной и левой скуловой костей, а также многочисленные следы кровоизлияния на череп, кои свидетельствуют о не менее трех сильных ударах, нанесенных острорежущим орудием по черепному своду справа, по левой щеке и в область затылка, а также о многочисленных ударах тупым орудием по черепному своду, повлекших за собою многочисленные кровоизлияния, от чего и последовала смерть. Перечисленные повреждения являются характерными для трупов, извлеченных из первой могилы, и привели врачей-экспертов к заключению, что орудиями, коими таковые были произведены, могли быть тяжелая шашка, ружейный приклад и, в единственном случае, — штык. По всей совокупности данных о положении трупов в могиле и полученных повреждениях вполне допустима, по мнению врачей, следующая картина гибели людей, трупы которых найдены в могиле: у края могилы происходила рубка по головам и шеям приговоренных и беспорядочное забрасывание могилы убитыми и умирающими. 28 февраля и 1 марта 1919 года Особая комиссия производила у подножия г[оры] Машук на пятигорском госпитальном (холерном) кладбище разрытие второй могилы заложников, убитых в октябре 1918 года, каковая могила расположена на расстоянии двух аршин от могилы Бабковой и 5 саженях 1 аршина от северо-восточного угла городского православного кладбища. При рытье в юго-западном углу ямы, на глубине 3–4 вершков показались куски дерева, рядом с ними плоский тяжелый камень, а под ним часть священической парчовой епитрахили, под которой была обнаружена теменная часть головы покойного отца Иоанна Рябухина. Как выяснилось при дальнейших раскопках, лицо отца Иоанна Рябухина было обращено к южному краю могилы, правая рука, согнутая в локте, огибала лицо и кистью соприкасалась с кистью левой руки, которая была поднята с согнутыми как бы благословляющими пальцами. Труп был в сидячем положении. Затем в этой могиле были опознаны трупы подполковника барона де Форжет, А. И. Щербакова, поручика Кузьмина, генерала Мельгунова, купца М. А. Власова, капитана Русанова, полковника Махотадзе, графа Г. А. Бобринского, сенатора барона Н. Н. Медема, бывшего министра юстиции Б. А. Добровольского, генерала-лейтенанта князя Багратиона-Мухранского, генерала Радко-Дмитриева и генерала Тришатного. Все трупы, вырытые из второй могилы, благодаря низкому стоянию почвенных вод и сухому грунту, сохранили целиком свои мягкие ткани, и лишь большая помятость изменила правильность очертаний внешних форм. Трупы, расположенные в верхнем этаже могилы, в массе находились в состоянии мумификации. Трупы в нижней части могилы представляли переходную стадию от мумификации к состоянию заморожения, а местами к начавшемуся гнилостному разложению мягких частей, обращенных ко дну могилы. Тела располагались в самых случайных неестественных положениях и переплетались конечностями и корпусами друг с другом во всевозможных направлениях. Целость внешних покровов, мягких частей и костных тканей позволяла безошибочно устанавливать повреждения без полного вскрытия тел и исследования внутренних органов. При индивидуальном рассмотрении повреждений, обнаруженных на трупах, извлеченных из второй могилы, были найдены глубокие колотые раны, многочисленные большие сине-багрового цвета кровоподтеки и следы ударов тяжелым режущим орудием по затылкам, разрушившие мягкие ткани затылков, шей и тел позвонков. Эти удары, по мнению врачей-экспертов, являются типичными в большинстве случаев повреждений, обнаруженных на трупах рассматриваемой могилы. В отношении отдельных трупов врачи пришли к заключению, что они подвергались перед смертью побоям тупым оружием, а в некоторых случаях наносились увечья, как, например, отрубались носы, выбивались зубы, пропарывался живот и проч[ее]. Были также констатированы случаи смерти от удушения землей после зарытая оглушенных несмертельными ударами по голове. У нескольких трупов руки оказались подогнутыми за спину и сильно скрученными изолированной проволокой. В конечном результате индивидуального освидетельствования трупов из второй могилы медицинская экспертиза пришла к тому же выводу относительно обстановки казни, как и в первом случае, изложенном выше. 2 марта 1919 года председатель Особой комиссии производил разрытие могил контрреволюционеров, убитых большевиками в ночь на 6 октября 1918 года. По производству предварительно сего осмотра местности, по указанию И. Г. Костича, на западном склоне горы Машук, по направлению к горе Бештау, в двух верстах от Лермонтовского разъезда, в полутора верстах от гор. Пятигорска, была обнаружена неровная яма, величиной в квадратную сажень. В двух аршинах от этой ямы, по направлению к северо-востоку, имеется небольшая насыпь формы могилы, к разрытию которой и было приступлено. Из могилы извлечены трупы гвардии полковника Попова, неизвестной женщины, поручика Шафоростова, фельдшера Волкова, инженера Беляева, подпоручика Костича и полковника Случевского. Во второй могиле оказался труп полковника Шульмана. По вопросу о причинах смерти семи лиц врачи-эксперты пришли к следующему заключению: “Смерть Попова, Волкова, Случевского и Шульмана последовала от ранения острорежущим оружием, а смерть Шафоростова, Беляева и Костича от ранения огнестрельным оружием”. Таким образом, согласно результатам, добытым разрытием могил, и в связи с другими данными настоящего расследования оказалось, что из 83 лиц, извлеченных из могил, имена коих в числе 104-х были опубликованы в приказе Ч[резвычайной] с[ледственной] к[омиссии]22 No 6: опознано — 49 лиц; казнено, по показаниям свидетелей, но не опознано — 21 лицо; освобождено большевиками — 8 лиц; убито при попытке бежать — 1 лицо; и не имеется сведений — 2 лица. Кроме того, опознано 2 лица, имена коих в означенные списки помещены не были. (Список заложников и лиц, арестованных большевиками по приказу ЧСК No б (Известия23 No 157) с указанием сведений, добытых расследованием Особой комиссии, — при сем прилагается.) Такие лица, как генералы Рузский и Радко-Дмитриев, равно как и некоторые из заложников, станут достоянием отечественной истории. В задачи произведенного расследования не входило собирать сведения, характеризующие эти выдающиеся личности, но тем не менее свидетели по делу не могли в некоторых случаях не коснуться таких обстоятельств, которые являются весьма характерными штрихами, ярко выделяющимися на мрачном фоне тех дней. Помимо уже изложенных выше некоторых эпизодов из жизни генерала Рузского, имевших место после его ареста, нельзя обойти молчанием незначительный с первого взгляда факт, свидетельствующий о том, что лично против популярного имени генерала Рузского красноармейцы-большевики, к мнению которых постоянно прислушивались советские сферы, ровно ничего не имели. Красноармейцы неоднократно приходили к генералу Рузскому с явным намерением арестовать его, но уходили, или добродушно сказав “пускай генерал Рузский еще погуляет на свободе”, или с почтительными заверениями, что генерал добрый человек и что они его не тронут. Как видно далее из дела, генералу Рузскому предлагали устроить побег, но он с чувством полного достоинства заявил, что совесть у него чиста и что поэтому у него нет основания спасаться бегством. Не хотел генерал Рузский спасать свою жизнь и при помощи сделки со своей совестью. Поэтому, когда большевистские главари Атарбеков24 и Кравец неоднократно приезжали в Новоевропейские номера и предлагали ему пост главнокомандующего советскими войсками, то генерал Рузский категорически отклонил это предложение и предпочел принять мученическую кончину от руки палача, громко заявив перед смертью, что власть большевиков он считает незаконной. Такое же достоинство и твердость духа проявил генерал Радко-Дмитриев, который на предложение ему со стороны большевиков стать во главе Красной армии ответил: “Я оставил родину для службы великой России; но служить хаму не согласен и предпочитаю умереть”. И судьбою таких людей распоряжались “товарищи” Ге, Стельмахович, Кравец, Атарбеков и им подобные. Расследование добыло довольно богатый материал для характеристики о Стельмаховиче, Ге, Кравеце, Атарбекове, этих советских деятелях — по званию, а по существу — людях преступных, наркоманах с садистскими наклонностями, людях, для которых пролитие крови и причинение другим душевных страданий — источник нездоровых наслаждений. Эти бессердечные люди были вершителями судеб всей группы Кавказских минеральных вод вплоть до освобождения Северного Кавказа от большевизма полками Добровольческой армии, и на их совесть, если таковая у них имеется, должна пасть кровь замученных заложников, ибо они, Атарбеков, Стельмахович, Кравец и Ге, по-своему понявшие призыв встретить приближавшуюся годовщину Октябрьской социалистической революции достойным для граждан таковой образом, при деятельном соучастии некоторых других “товарищей“, внимая жестоким указаниям, идущим из Москвы, принесли столь богатую кровавую жертву злому духу большевизма. список заложников и лиц, арестованных большевиками, по приказу ЧСК No 6 (Известия, No 157) с указанием сведений, добытых расследованием Особой комиссии I. Заложники (2-я часть приказа No 6) NoNo, фамилия, имя, отчество и звание, прим[ечание], No гроба Рузский Николай Владимирович, ген[ерал] от инф[антерии], опознан, No 6. Кн[язь] Урусов Сергей Петрович, опознан No 5. Кн[язь] Урусов Николай Петрович, чл [ен] Гос[ударственного] сов[ета], опознан, No 47.
Кн[язь] Урусов Федор Михайлович, ген[ерал]-лейтен[ант], опознан. Гр[аф] Капнист Алексей Павлович, контр-адм[ирал], опознан, No 42. Барон Медем Николай Николаевич, сенатор, опознан, No 68. Колосков Виктор Александрович, подъесаул, опознан, No 11. Карганов Дмитрии Адамович, полковник, опознан, No 2. Рубцов, полковник, был освоб[ожден]. Кн[язь] Шаховской Леонид Алексеевич, полк[овник], опознан, No 20. Кн[язь] Шаховской Владимир Алексеевич, полк[овник], No 25.
Рухлов Сергей Васил[ьевич], бывш[ий] мин[истр] путей сооб[щения]. Добровольский Ник[олай] Алекс[андрович], бывш[ий ] мин[истр] юстиции, опознан, No 64. Бочаров, полковник. Колзаков Яков, генерал. Карташев Дмитрий Тимофеевич, полковник, опознан, No 45. Пунякин Василий Васильевич, полковник. Шевцов Александр Прохорович, ген[ерал] от инф[антерии], опознан, No 1. Сакович Ромуальд Иванович, полковник. Савельев Павел Федорович, полк[овник] в отст[авке], опознан, No 62.
Пирадов Константин Адреевич, ген[ерал]-лейтенант, опознан, No 25. Тохателов, ген[ерал]-лейтенант. Перфильев Сергей Аполлонович, ген[ерал]-лейт[енант], опознан, No 26. Бойчевский Всеволод Петрович, ген[ерал]-майор, опознан, No 22. Васильев Ростислав, полковник, опознан, No 7. Смирнов Владимир Васильевич, генерал (бывший командир 2-й армии). Слешкович Леонтий Иванович, ген[ерал]-майор, опознан, No 14. Трубецкой Константин Семенович, полков[ник], опознан, No 21. Николаев Иван, полковник.
Рудницкий, генерал-майор. Власов Михаил Алексеевич, купец, опознан, No 89. 32. Федоров, подпоручик, был осв[обожден]. 33. Федоров, казак. Назименко Николай Иванович, ген[ерал]-майор, опознан, No 63. Чижевский Николай Конст[антинович], ген[ерал]-майор, опознан No 57. 36. Русанов Николай Алексеевич, капитан, опознан, No 41. 37. Мельгунов Анатолий Ильич, генерал-майор, опознан, No 37. 38. Граф Бобринский Гавриил Алексеевич, вольноопределяющийся, опознан, No 52. 39. Ефстафьев, жандармский генерал. 40.
Радко-Дмитриев, генерал, опознан, No 72. 41. Игнатьев, генерал, опознан, No 75. 42. Железовский Константин Давыд[ович] , генерал. 43. Кашерининов, генерал, был осв[обожден]. 44. Ушаков Сергей Леонидович, генерал-майор, опознан. 45. Тулин, полковник, свед[ений] нет. 46. Бобрищев, подъесаул, свед[ений] нет. Князь Туманов Георгий Алексеевич, генерал от кавалерии, опознан, No 59. 48. Чичинадзе Петр Михайлович, полковник, опознан, No 67. Бар[он] де Форжет Констан[тин] Петр[ович], подполков[ник], оппознан, No 18.
Князь Багратион-Мухранский Алексей Ираклиевич, генерал-лейтенант,опознан, No 46. Шведов Павел Константинович,полковник, был осв[обожден]. 52. Малиновский, подпоручик. 53. Саратовкин, полковник. 54. Покотилов, генерал. 55. Рошковский Макар Аполлонович, полковник, опознан, No 56. Дереглазова Валентина Петровна, дочь полковника, была осв[обождена]. 57. Бархударов, полковник. 58. Беляев, техник, опознан, No 81. Трешатный Константин Иосиф[ович], ген[ерал]-майор, опознан, No 73.
По 1-й части приказа No 6 Случевский Евгений Федорович, подполк[овник], опознан, No 83. 2. Кастерсон. 3. Волков Николай, фельдшер, опознан, No 80. 4. Шульман Рудольф Густав[ович], полк[овник], опознан, No 84. 5. Костич Борис Иванович, подпоручик, опознан, No 52. Попов Алексей Михайлович, гвардии полк[овник], опознан, No 77. Войтенко Георгий Матвеевич, подпоручик, был осв[обожден]. 8. Шафоростов Александр Васильевич, поручик, опознан, No 79. 9. Иванов-Гутарев Павел, убит при побеге. 10. Шалин Антон.
Крашенниников Николай Сергеевич, член Государственного совета, опознан, No 58. 12. Кузин Анатолий, поручик, опознан. 13. Пацук, жандарм, осв[обожден]. 14. Князь Тамбиев 1-й. 15. Князь Тамбиев-Мурза-Бей, опознан, No 88. 16. Щербаков Алексей Иванович, делопроизводитель Пятого окружного упр[авления], опознан. 17. Орлов Василий. 18. Прокофьев Николай Федорович. 19. Рябухин Иоанн, священник, опознан, No 27. 20. Андреев Михаил, был осв[обожден]. Махотадзе Георгий Алексеевич, полковник, опознан. Полонская Эльза. Не вошедшие в приказ No 6 1. Борисов Владимир Семенович, полковник, опознан, No 44 2. Софронов Николай Александрович, капитан, опознан, No 110 Вышеозначенный акт составлен на основании документальных данных. В прилагаемой таблице указаны страницы настоящей книги и соответствующие им листы дела Следственной комиссии, из которого извлечен материал

More articles

Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*